ВИДИА    НАЙПОЛ
   Ч. ВОРДСВОРТ
   Каждый день в одно и то же время возле гостеприимных домов на  Мигель Стрит появлялись трое нищих. Около десяти часов проходил индус в дхоти* и белой куртке, и мы насыпали ему банку риса в заплечный мешок. В двенадцать приходила старуха, дымя глиняной трубкой,  и получала один цент. В два мальчик приводил слепого, и тот уносил пенни.
   Изредка забредал какой-нибудь попрошайка. Один раз зашел человек и сказал, что хочет есть. Мы накормили его. Потом  сказал, что хочет курить, и не уходил, пока ему не поднесли спичку. Больше он не показывался.
   Но самый странный посетитель появился однажды после обеда, часа в четыре. Я уже вернулся из школы и успел переодеться. Он спросил:
   - Сынок, можно зайти к вам во двор?
   Роста он был невысокого и одет аккуратно. На нем была шляпа, белая рубашка и черные брюки. Я спросил:
   - А что вы хотите?
   Он ответил:
   - Хочу посмотреть ваших пчел.
   У нас во дворе росли четыре карликовые пальмы гру-гру, а на них лепились тучи незваных пчел.
   Я взбежал по лестнице и крикнул:
   - Ма, там какой-то дядя. Говорит, что хочет посмотреть пчел.
   Мать вышла, глянула на него и спросила неприветливо:
   - Что вы хотите?
   - Хочу посмотреть ваших пчел.
   Он  так правильно говорил по-английски, что это звучало даже неестественно, и я видел, как мама встревожилась. Она сказала мне:
   - Оставайся здесь и присмотри за ним, пока он будет глазеть на пчел.
   - Спасибо, мадам, - сказал он. - Вы сделали доброе дело.
   Он говорил очень медленно и очень правильно, будто каждое слово стоило денег.
   Мы с ним смотрели на пчел примерно час, сидя на корточках возле пальм. Он сказал:
   - Мне нравится смотреть на пчел. А тебе, сынок, нравится смотреть на пчел?
   - Мне некогда, - ответил я.
   Он грустно покачал головой и сказал:
   - А я люблю смотреть на них, просто смотреть. Могу часами смотреть на муравьев. Ты когда-нибудь наблюдал за муравьями? А скорпионы, а сороконожки, а саламандры - за ними ты наблюдал?
   Я помотал головой. Потом спросил:
   - Кто вы, мистер?
   Он поднялся и сказал:
   - Я поэт.
   Я спросил:
   -Хороший?
   - Величайший в мире.
   - А как вас зовут, мистер?
   - Ч. Вордсворт.
   - Ч. Значит Чарльз?
   - Черный. Черный Вордсворт. Белый Вордсворт*- мой брат. У нас с ним одна душа. Даже на такой маленький цветок, как ипомея, я могу смотреть и плакать.
   Я  спросил:
   - А плакать зачем?
   - Зачем, сынок?  Зачем? Узнаешь, когда вырастешь. Ты ведь тоже поэт, да-да. А раз ты поэт, значит, и плакать можешь обо всем.
   Мне не было смешно. Он спросил:
   - Ты любишь мать?
   - Когда не бьет.
   Он вынул из кармана  листок с отпечатанным текстом и сказал:
   - На этом листке написано величайшее стихотворение о матерях, и я хочу продать его  тебе за четыре цента. Почти даром.
   Я зашел в дом и спросил:
   - Ма, хочешь купить стих за четыре цента?
   - Скажи этому бездельнику, пусть убирается прочь с моего двора, слышишь? - ответила мать.
   Ч. Вордсворту я сказал:
   Мама говорит, у нее нет четырех центов.
   - Такова участь всех поэтов, - ответил  Ч. Вордсворт и спрятал листок в карман. Казалось, он не сильно огорчился. Я сказал:
   - Странно вот так ходить и торговать поэзией. Так делают только сочинители калипсо.* А много у вас покупают?
   - Пока еще ничего не купили.
   - Так зачем же ходить?
   - Так я многое вижу и всегда надеюсь встретить поэтов.
   - А что, правда, что я тоже поэт?
   - Такой же великий, как я, - сказал он.
   И когда Ч. Вордсворт ушел, я молился, чтобы опять встретиться с ним.
   Неделю спустя,  возвращаясь из школы, я встретил его на углу Мигель Стрит. Он сказал:
   - Я уже давно поджидаю тебя.
   Я спросил:
   - Вы что-нибудь продали из своих стихов?
   Он покачал головой и сказал:
   - У меня во дворе растет самое лучшее манговое дерево в Порт-оф-Спейне. А сейчас плоды спелые, и рыжие, и очень сладкие, и сочные. Я  ждал тебя здесь, чтобы сказать об этом и пригласить отведать моих манго.
   Он жил на Альберто Стрит в убогом домишке, стоявшем посреди участка. Двор был весь в зелени. И там росло большое манговое дерево. И кокосовая пальма, и слива. Место казалось диким, как будто находилось далеко за городом. И оттуда не было видно больших бетонных домов.
   Он сказал правду. Плоды манго были сладкие и сочные. Я съел штук пять или шесть, и желтый сок манго тек по рукам к локтям и по подбородку и капал на рубашку.
   Когда я вернулся домой, мать спросила:
   - Где это ты пропадал? Вообразил, что стал взрослым, и теперь можно шляться по всей округе? А ну-ка, срежь мне прут.
   Она больно отстегала меня. Я выбежал из дома, поклявшись себе, что никогда не вернусь обратно, и отправился к Ч. Вордсворту. Я ужасно злился, из носа текла кровь. Ч. Вордсворт сказал:
   - Не плачь, пойдем лучше погуляем.
   Я перестал реветь, но еще всхлипывал. Мы пошли гулять. Мы шли по Сент-Клэр-Авеню к "Саванне"* и вышли к ипподрому. Ч. Вордсворт  сказал:
   - Давай, ляжем на траву и будем смотреть в небо, и я хочу, чтобы ты задумался, как далеки от нас вон те звезды.
   Я сделал, как он велел, и тогда понял зачем. Мне казалось, я стал пустой, и в то же время я чувствовал себя таким огромным, таким великим. Я забыл про обиду, и слезы, и побои.
   Когда я сказал, что мне уже лучше, он стал показывать звезды и говорить их названия, и я особенно хорошо запомнил созвездие Ориона-Охотника, даже не знаю, почему. Я и сейчас могу найти его на небе, хотя остальное давно забылось.
   Неожиданно глаза ослепил свет фонарика, это был полицейский. Мы встали с травы. Полицейский спросил:
   - Что вы здесь делаете?
   Ч. Вордсворт ответил:
   - Я задаю себе этот вопрос вот уже сорок лет.
   Мы подружились, Ч.Вордсворт и я. Однажды он сказал:
   - Ты никому не должен рассказывать обо мне и о манговом дереве, и о кокосовой пальме, и о сливе. Ты должен  держать это в тайне. Если ты расскажешь кому-нибудь, я все равно узнаю, потому что я поэт.
   Я сдержал слово.
   Мне нравилась его маленькая комнатка. Мебели в ней было не больше, чем у Джоржа в передней, но выглядела она чище и опрятнее. И в ней жило одиночество. Однажды я спросил:
   - Мистер Вордсворт, зачем вам столько кустов во дворе?  От них ведь такая сырость.
   Он ответил:
   - Послушай, я расскажу тебе одну историю. Когда-то давным-давно юноша встретил девушку, и они полюбили друг друга. Они любили друг друга так сильно, что  поженились. Оба были поэты. Он любил слова, а она траву, и цветы, и деревья. Счастливо зажили они в маленьком домике, и вот однажды девушка-поэт сказала юноше-поэту: "Скоро у нас в семье будет еще один поэт". Но маленький поэт не родился, потому что девушка умерла, и он умер вместе с ней, внутри нее. Юноша сильно опечалился и сказал, что не тронет и травинки в саду девушки. Так сад и остался, разросся и одичал.
   Я поднял глаза на Ч. Вордсворта. Казалось, он постарел, пока рассказывал мне эту чудесную историю. И я все понял.
   Мы совершали долгие прогулки вместе. Ходили в ботанический сад и сад камней. В послеполуденное время забирались на Чэнселлор Хилл, смотрели, как сумерки спускаются на Порт-оф-Спейн, и видели, как в городе и на кораблях зажигаются огни.
   Он делал все так, словно впервые в жизни. Он делал все так, словно совершал церковный обряд. Бывало, спросит меня:
   - А как насчет мороженого?
   И когда я кивал, он становился очень серьезным и говорил:
   - Так, а какое кафе мы почтим своим присутствием? - будто это было так важно. Потом задумывался ненадолго и наконец произносил:
   - Думаю, мне удастся  договориться о покупке вон с тем  заведением.
   Мир наполнился волшебством.
   Однажды, когда я был у него во дворе, он сказал:
   - У меня есть великая тайна, и я хочу открыть ее тебе.
   - Настоящая? - спросил я.
   - Да.
   Я посмотрел на него, и он посмотрел на меня. Он сказал:
   - Только это между нами, запомни. Я пишу поэму.
   - А ..., - я был разочарован. Он сказал:
   - Но это не обычная поэма. Это величайшая поэма в мире.
   Я присвистнул. Он сказал:
   - Я работаю над ней уже пять лет. Значит, закончу года через двадцать два, если буду писать в том же темпе.
   - Наверное, уже много написали?
   - Не очень. Я пишу только одну строку в месяц. Зато знаю точно, что это хорошая строка.
   - А какую хорошую строку вы написали в прошлом месяце?
   Он поднял глаза к небу и сказал:
   - Прошлое глубоко.
   - Красивая строка.
   - Я хочу выбрать самое главное из жизни за месяц, - сказал Ч. Вордсворт, - и выразить это одной поэтической строкой. Так, через двадцать два года я напишу поэму, которая будет близка всему человечеству.
   Я был изумлен.
   Наши прогулки продолжались. Однажды мы гуляли вдоль парапета в Доксайте, и я спросил:
   -  Мистер Вордсворт, если я брошу булавку в воду,  она потонет?
   - Наш мир неизведан, - ответил он. - Брось свою булавку, и мы увидим, что  получится.
   Булавка утонула.
   - А как поэма в этом месяце? - спросил я, но больше он не прочел мне ни строчки, только сказал:
   - О, я уже чувствую ее приближение...
   Иногда мы сидели на парапете и смотрели, как лайнеры заходят в гавань.
   Но о величайшей в мире поэме я больше  ничего не слыхал.
   Я понял, что он стареет.
   - Как вы живете, мистер Вордсворт? - cпросил  я однажды.
   - Ты хочешь спросить, на что я живу?
   Когда я кивнул, он делано рассмеялся.
   - Пою калипсо в сезон калипсо.
   - И этих денег хватает вам на год?
   -  Этого достаточно.
   - Но вы же не станете самым богатым в мире, когда напишете величайшую поэму?
   Он не ответил.
   Однажды я зашел в маленький домик проведать Ч. Вордсворта и застал его в маленькой постельке. Он выглядел таким старым и слабым, что мне захотелось плакать. Он сказал:
   - Поэма что-то не идет.
   Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно на кокосовую пальму и говорил так, будто меня не было.
   - Когда мне было двадцать лет, - сказал он, - я чувствовал в себе силы.
   Потом я увидел, как он начал стареть, - прямо у меня  на глазах - словно устал от жизни.
   - Но это было очень, очень давно, - сказал он.
   А потом - я почувствовал это очень остро - так, будто получил пощечину от матери. Я видел это ясно на его лице. Любой бы увидел. Смерть на сморщенном лице.
   Он перевел на меня взгляд, заметил мои слезы и сел на кровати.
   - Иди ко мне, - сказал он. Я подошел и сел к нему на колени. Он посмотрел мне в глаза и прошептал:
   - А ... ты тоже видишь ... Я всегда знал, что у тебя глаза поэта.
   Он не был даже грустным, и от этого я в голос заревел.
   Он прижал меня к своей впалой груди и сказал:
   - Хочешь, я расскажу тебе смешную историю? - и улыбнулся одобряюще.
   Но я не в силах был ему ответить.
   Он сказал:
   - Только обещай: когда я закончу свой рассказ, ты уйдешь и больше не будешь ко мне приходить. Обещаешь?
   Я кивнул. Он сказал:
   - Хорошо. Ну, слушай. Помнишь, я рассказывал тебе историю о юноше и девушке, поэтах? Так вот, я ее выдумал. И все насчет поэзии и величайшей в мире поэмы тоже выдумка. Правда, смешно?
   Его голос оборвался.
   Я вышел на улицу и побежал домой, плача обо всем, что видел, как поэт.
   Через год я снова очутился на Альберто-Стрит, но от домика поэта не осталось и следа. Он не исчез просто так. Его снесли, и на том месте выросло большое двухэтажное здание. Манговое дерево, сливу и кокосовую пальму срубили, и теперь везде был кирпич и бетон.
   Словно Ч. Вордсворт никогда и не жил на свете.
   __________________________________________________________
   *дхоти - индийская национальная одежда: материю оборачивают вокруг чресел и стягивают узлом у пояса. 
*Уильям Вордсворт (1770-1850) - английский поэт-романтик, представитель "озерной школы". 
*калипсо - народная песенно-танцевальная импровизационная форма, популярная  на Тринидаде, с использованием ударных и скребковых инструментов. 
*"Саванна" - название парка
   Перевела с английского и составила примечания Ольга Слободкина-фон Брэмзэн